Любая реальность иллюзия любая иллюзия это реальность смысл фразы: ты понимаешь смысл фразы «любая реальность — иллюзия, любая иллюзия — это реальность»?

Содержание

Фокусы мозга. Как жить дальше, если сознание — всего лишь иллюзия

Что такое иллюзионизм

Название этого философского направления не случайно созвучно со словом «иллюзионист», которое мы употребляем в значении «фокусник». Философ и писатель Кит Франкиш, автор книги Illusionism as a Theory of Consciousness и кандидат философских наук Шеффилдского университета в Великобритании, объясняет концепцию иллюзионизма как раз через фокусы.

Представьте: вы видите на сцене, как фокусник осуществляет телекинез — то есть, передвигает предметы «силой мысли». Вы можете предложить несколько объяснений этому явлению. Первое — что оно реально, вполне объяснимо с точки зрения науки, просто мы пока не открыли те законы физики, которые могли бы дать этому рациональное обоснование. Второе — что трюк осуществляется с помощью вполне изученных физических явлений, таких как электромагнетизм. В этом случае событие все еще реально. Наконец, есть третий вариант: решить, что это все иллюзия и никакого телекинеза не происходит — а затем попытаться объяснить, как фокуснику удалось так обмануть ваш мозг.

Так вот, первые две интерпретации соответствуют концепции реализма, а последняя — философской концепции иллюзионизма. Иллюзионизм отрицает реальность, объективность какого-либо явления — и фокусируется на том, как возникает восприятие его как настоящего, существующего в этом мире.

Реклама на Forbes

Сознание = иллюзия

Колонка, которую Кит Франкиш опубликовал в журнале о культуре и философии Aeon, начинается с уже набившей оскомину отсылки к фильму «Матрица». Красная или синяя таблетка, Нео? Приятная иллюзия или жестокая правда о реальности, которая на самом деле вовсе не реальна? Франкиш предлагает своим читателям другую «таблетку», посягающую на нечто еще более святое, чем существование нашего мира: реальность человеческого сознания.

Объясняет он это вновь на простом примере. Вот есть красное яблоко, которое лежит перед вами на столе. Вы видите яблоко, потому что свет, отраженный от поверхности фрукта, попадает на светочувствительные клетки сетчатки. Дальше они отправляют «транш» электрохимических импульсов по оптическому нерву в мозг, и вуаля — вы осознаете образ красного яблока. Но осознаете ли вы его на самом деле?

Вот в этом месте и начинается разговор об иллюзии сознания. Яблоко реально (в отличие от ложки, которой «нет» в «Матрице»), и с тем, что мы его видим, никто не спорит. Но наше восприятие этого яблока, как и все ощущения, связанные с ним — воспоминания, желания, ассоциации — не добавляют никакой информации в физический мир. Эмоции и ощущения не состоят из атомов, они эфемерны — а значит, как они могут иметь хоть какое-то влияние на что угодно, даже на наши собственные мысли и поступки?

Зачем нужны иллюзии

Кит Франкиш считает, что природа создала для нас иллюзию сознания в процессе эволюции по какой-то веской причине — значит, зачем-то эта иллюзия нужна. Даже если она не несет никакого дополнительного физического смысла.

А вот Юваль Ной Харари в своей книги Homo Deus высказывает еще более радикальную идею. Он предполагает, что сознание как восприятие собственного «я», все наши ощущения и эмоции — это лишь «побочный эффект» эволюции нашего сложного мозга. В таком случае сознание — штука не более полезная, чем зубы мудрости и мужские соски.

В своих рассуждениях Харари заходит так далеко, что даже создатели «Матрицы» бы позавидовали. Он доводит идею с наличием сознания до абсурда: единственным доказательством его существования, говорит Харари, является собственный опыт человека. «Я мыслю, следовательно, существую». Но при этом вы, как сознательный человек, никак не сможете проверить, есть ли сознание у вашего партнера, коллеги, соседа и самого Харари. А вдруг единственный, у кого есть сознание — это вы, а остальные люди — бездушные роботы или аватары из виртуальной реальности?

Пойдем дальше: с чего вы взяли, что ваше сознание реально, и что вы действительно не в «Матрице»? Потому что, если предположить, что существуют миллионы воображаемых миров, то вероятность того, что именно вы находитесь в реальном, стремится к нулю. Поэтому с математической точки зрения вполне логично утверждать, что сознание — иллюзия, созданная с помощью виртуальной реальности, а вы — в «Матрице».

Если об этом слишком много думать, можно, кажется, сойти с ума. Поэтому вернемся все-таки к предпосылке, что мир реален. Но вот сознание — зачем оно нужно? И как появляется? Харари поясняет: ученым известно лишь, что ощущение своего «я», эмоции и чувства рождаются в результате взаимодействия массы электрических импульсов. Но, даже если бы мы не осознавали свои ощущения — например, страх, влечение, голод и так далее, — эти самые импульсы все равно заставляли бы нас искать еду, спариваться и всячески бороться за выживание.

Зачем тогда осознавать это все, и как следствие, испытывать страдания, рефлексировать, искать смысл жизни? Это ли не главный баг нашего высокоразвитого мозга?

Как жить?

С мыслью о том, что наше сознание а) иллюзорно и б) бесполезно, конечно, трудно смириться. Но есть и хорошие новости: пока это все-таки не абсолютно достоверная научная теория, а всего лишь одна из концепций сознания.

Кит Франкиш считает, что нужно доказать теорию иллюзионизма — собрать железные аргументы в пользу того, что все наши чувства, суждения и переживания иллюзорны. После того, как это произойдет, по его мнению, проблема существования сознания перестанет волновать людей.

Другой известный философ, профессор философии и содиректор Центра когнитивных исследований Университета Тафтса Дэниел Деннет, в своих рассуждениях согласен с Франкишем. Деннет написал книгу Concsiousness Explained, где он говорит: раз нет никакого качественного носителя чувственного восприятия (он называет его qualia), то мы все с точки зрения философии — «зомби». И тот, кто выглядит как человек и ведет себя как человек, им и является — не нужно никаких дополнительных характеристик типа сознания.

Эту идею, которая была высказана в начале 90-х, сегодня интересно рассмотреть в контексте роботизации. Если удастся воссоздать работу человеческого мозга у робота, значит ли это, что к роботу придется применять и человеческую этику? Ведь сознания, получается, не будет ни у тех, ни у других — и поэтому отношение к ним должно быть одинаковое.

Харари, кстати, тоже поднимает несколько этических вопросов. С одной стороны, говорит он, даже если идея (она же иллюзия) о собственном сознании есть только у человека, это не значит, что сознания нет у животных (с этим, кстати, согласен и известный исследователь мозга Дик Свааб). И если уж мы не можем удостовериться в наличии сознания у других людей, то что уж говорить о собачках и коровах! Значит ли это, что пора распускать фермы и переходить на веганство — на тот случай, если животные таки могут осознавать боль и страх?

С другой стороны, если сознание — лишь побочный эффект эволюции, то можно подумать: а зачем его вообще учитывать? Если все, что с нами происходит — лишь поток электрических импульсов в мозге (а он не может быть ни «хорошим», ни «плохим»), то почему тогда нельзя насиловать и пытать людей (или животных)? Харари предупреждает, что нужно быть осторожными в таких рассуждениях, потому что с ними можно зайти очень далеко.

Реклама на Forbes

Конечно, далеко не все ученые согласны с концепцией иллюзорности сознания. Многие нейробиологи сейчас пытаются разгадать тайну сознания — как раз для того, чтобы объяснить, как из массы электрических импульсов рождаются желания, мысли и чувства. И почему они — это нечто большее, чем просто сумма своих компонентов.

А пока можно применять концепцию иллюзии сознания в своей жизни, когда вы начинаете воспринимать все слишком всерьез — и эмоции кажутся невыносимыми. Возможно, тогда вас утешит такая мысль: все то, что делает с вами сознание — лишь набор электрических импульсов в мозге (но это не точно).

«Многие думали, что война — это забава»: Жирайр Липаритян о поражении Армении и будущем Карабаха

  • Григор Атанесян
  • Би-би-си

Автор фото, Jirair Libaridian

Вступление Турции в карабахский конфликт на стороне Азербайджана застигло врасплох и экспертов, и политиков. Использование турецких беспилотников дало Азербайджану преимущество на поле боя и помогло победить в войне. Но еще в начале сентября о такой перспективе предупреждал армянское руководство Жирайр Липаритян, ветеран армянской дипломатии, советник первого президента Армении и переговорщик по Карабаху в 1991-1997 годах.

Липаритян также предсказывал, что в новых реалиях Россия потребует от армянской стороны уступок. В отличие от официального Еревана, он объясняет поражение Армении в войне ошибками армянской дипломатии и ложными ожиданиями, которые политики распространяли, а общество приняло за последние 30 лет.

После ухода с госслужбы он вернулся в США и до ухода на пенсию возглавлял кафедру новой истории Армении в Мичиганском университете.

Би-би-си расспросила Липаритяна о его взглядах на ошибки армянской стороны — и будущем статусе Карабаха.

Би-би-си: Если кратко изложить ваши взгляды, то получится следующее: команда первого президента Левона Тер-Петросяна, частью которой были и вы, хотела решить конфликт через переговоры и компромисс, а все последующие лидеры хотели сохранить статус-кво, при котором армянские силы контролировали Нагорный Карабах и семь районов вокруг него.

Жирайр Липаритян: Примерно.

Наша администрация — администрация Тер-Петросяна — ставила на мир. А следующие администрации — особенно последняя [т.е. кабинет Пашиняна] — поставили на войну.

Следующие администрации тоже вели переговоры, но с мыслью «если ничего не получится, вернемся к войне». И Пашинян решил: «Ничего не получается, и если это война, то пусть будет война. И мы победим».

Би-би-си: Почему провалились переговоры?

Ж.Л.: У карабахского вопроса несколько составляющих. Главные из них:

  • Статус Нагорного Карабаха;
  • Вопрос семи районов Азербайджана, оказавшихся под контролем армянских сил.

С момента перемирия международное сообщество говорило нам, что не признает независимость Карабаха. Теоретически они могли бы это сделать, если бы Азербайджан пошел на это. Но в целом Россия, Турция, Иран, США и Франция предлагали варианты, основанные на территориальной целостности Азербайджана. Это было ясно. Они говорили это нам последние 30 лет.

Вторая часть — никто в мире не ожидал, что мы будем удерживать эти семь районов. Они всегда ожидали их возвращения, под теми или иными условиями.

Наши враги и наши друзья — наши так называемые друзья — последовательно сохраняли свои позиции по этим двум вопросам. Это реальность. Справедливо ли это по отношению к нам, — это не их проблема.

Что бы разные администрации ни делали в области дипломатии и не только, армянской стороне не удалось убедить международное сообщество [в своей правоте], вот и все.

Мы можем считать это дипломатическим провалом, но это не вопрос дипломатии — это вопрос личных и коллективных интересов государств, с которыми мы имеем дело.

Вне зависимости от того, считаем ли мы справедливым независимый статус Карабаха, мы имеем дело с противником, который не готов был принять эти условия даже после своего поражения.

И мы должны были иметь в виду, что со временем Азербайджан становится только сильнее с точки зрения военной мощи и с точки зрения ресурсов. И чем дольше наш путь к соглашению, тем больше его отсутствие приближало войну и тем меньше у нас шансов было победить в этой войне.

То есть вопрос стоял так: допускаем ли мы возможность возврата этих районов — в обмен на гарантии безопасности для людей и территорий? И в отсутствие шансов договориться о статусе сейчас, можем ли мы отложить его на потом, когда можно будет рассмотреть другие возможности?

Мы [команда Тер-Петросяна] хотели создать возможность для возврата большей части районов в обмен на мир и оставить вопрос о статусе на потом.

Следующие администрации решили, что возвращать территории можно только в обмен на статус — то есть признание независимости Карабаха со стороны Азербайджана или хотя бы путь к независимости, такой как референдум.

Администрация Пашиняна решила, что в основе переговоров лежат ошибочные постулаты, которые четко предусматривают лишь возврат семи районов и никак не проясняют вопрос статуса.

[Пашинян] настаивал, что необходимо ясное понимание будущего статуса, а без этого позицию Азербайджана нельзя воспринимать всерьез, и переговоры бессмысленны, потому что Азербайджан настаивает на территориальной целостности. И он пришел к заключению, что сначала надо договориться о статусе, и если для этого потребуется война, то будет война и мы победим.

Такой была логика армянской стороны все последние 25 лет, и сейчас мы видим просчеты. Масштабные просчеты. Мне не интересно обсуждать ход войны в деталях. В ходе этой войны стали очевидны технические, логистические и стратегические проблемы. Но и без этого было ясно, что мы не сможем так легко победить в этой войне, как победили в прошлой.

И сейчас из заявления главы генштаба Армении мы узнаем, что уже на четвертый день войны он предупредил премьер-министра об этом.

Но еще до войны были и другие просчеты. Армянская сторона сделала ряд совершенно лишних шагов, которые были провокационными в отношении Азербайджана и Турции.

Би-би-си: О каких провокациях речь?

Ж.Л.: Например, когда мы обсуждаем будущий статус Карабаха, Азербайджан предлагает свое решение: «Карабах — это Азербайджан». Это позиция международного сообщества. И тут мы говорим: забудьте о переговорах, Карабах — это Армения, и точка!

Второе — президент и премьер-министр Армении этим летом сделали заявления в связи с годовщиной Севрского мирного договора, которые можно считать предъявлением территориальных претензий Турции.

Кроме того, министр обороны Армении заявил: «Новая война — новые территории».

Были и другие заявления. И наша сторона также стала говорить о «нелегитимном лидере Азербайджана» и «диктаторе Турции». Это не наше дело, не нашей страны, не правда ли? Это была попытка экспортировать идею демократии в Азербайджан и Турцию. То есть ты ведешь переговоры с лидерами этих стран и говоришь им, что они нелегитимны?

Пашинян думал, что он великий государственный деятель, когда заявил, что любое решение должно быть приемлемо для народов Азербайджана, Карабаха и Армении. Он думал, что это гениальная идея, которую должен повторить и принять Алиев, а если не повторит, значит — он плохой лидер.

Но дело в том, что он не предложил самого решения — какое решение будет принято всеми тремя народами?

Он также думал, что демократически избранные лидеры могут быть более гибкими. Но он сам был демократически избран, избран народом, и он оказался менее гибким, чем предшественники. И мы помним Эльчибея, второго президента Азербайджана, который был большим националистом, чем Гейдар Алиев. Демократия имеет мало общего с гибкостью.

А еще Пашинян думал, что международное сообщество наградит Армению за движение по пути демократии и изменит свою позицию по семи районам. Но такие обмены существуют только в его картине мира — в его воображении.

Все это просчеты — может быть, искренние просчеты. Но они не имели ничего общего с реальностью.

Би-би-си: То есть вы говорите, что власти Армении неверно оценили реальность?

Ж. Л.: Это вопрос не только власти. Посмотрите на весь спектр армянской политики. За исключением одной партии, все — ультрапатриоты. Я не вижу в Республиканской партии, «Процветающей Армении», «Светлой Армении», [Армянской революционной федерации] «Дашнакцутюн» или какой-то другой партии политиков, которые предлагали прислушаться к тому, что нам говорило международное сообщество. А мнение международного сообщества должно быть важно для нас — потому что, когда мы проигрываем, мы бежим к нему и просим помощи. Просим их сделать то, что они не могут сделать.

Для просмотра этого контента вам надо включить JavaScript или использовать другой браузер

Подпись к видео,

«Лачинский коридор»: как живет город под контролем миротворцев

Би-би-си: То есть в этом вопросе нет разницы между, условно, Кочаряном и Пашиняном, прежней и новой властью?

Ж.Л.: Между Кочаряном и Пашиняном есть разница, но, мне кажется, у разных политических сил было ощущение, что Карабах — не только наша проблема, и пусть посредники решают ее, и если они ее не решат, — ничего страшного, у нас есть время. А если будет война, мы победим.

Такое мышление распространено широко, и все [политики] в ответе за него. Это отсутствие политического воображения, это непонимание, с чем вы имеете дело, и неумение отделить ваши пожелания от того, что вам действительно нужно и что вы можете получить.

Это проблема политической культуры. И поэтому, когда говорят, что Пашинян должен уйти, я спрашиваю — а кто займет его место? Большинство политических сил хотят власти, хотят сыграть на поражении, но они не предлагают новые подходы.

Для просмотра этого контента вам надо включить JavaScript или использовать другой браузер

Подпись к видео,

«Дети уже рисуют войну». Как переселенцы из Азербайджана спасаются от обстрелов

Би-би-си: Как вы видите ситуацию после заявления о мире 9 ноября?

Ж.Л.: У этого заявления может быть два толкования. Одно — пессимистическое и, скорее всего, верное. Но оно настолько пессимистическое, что людям будет трудно его принять. Так вот, заявление о прекращении огня фактически закрывает тему Карабаха. Оно не говорит этого прямо, но оно основано на принципе территориальной целостности Азербайджана. И Пашинян, премьер-министр Армении, подписал его. И никто уже этого не изменит.

Азербайджанцы будут возвращаться, и власти Азербайджана сделают все, чтобы максимальное число вернулось. Мы же хотим, чтобы наши соотечественники, карабахские армяне, вернулись. Но будут ли они готовы вернуться в такой Карабах? А если не будет массового возвращения [карабахских армян], то дальнейший статус Карабаха можно не обсуждать.

С другой стороны — Россия живо заинтересована в том, чтобы как можно больше армян вернулись. Потому что если там не будет карабахских армян, то Азербайджан сможет сказать [российским военным]: что вы здесь делаете?

Но когда президент Путин и другие [мировые лидеры] говорят, что статус Карабаха не определен, они не имеют в виду, что возможна независимость Карабаха. Они уже говорили, что это невозможно — что [Карабах] это часть Азербайджана. Они обозначили это очень четко.

Российские дипломаты и в прошлом не поддержали ни одного проекта, который бы не предусматривал Карабаха в составе Азербайджана. Единственное, что они сделали, — это согласились отложить вопрос статуса.

Заявление [от 9 ноября] дает понять, что о выборе речи не идет — о выборе между независимым Карабахом или в составе Азербайджана. Этого выбора больше не существует — если он когда-нибудь существовал.

Переговоры могут быть о двух сценариях. Будет ли армянский Карабах географической, территориально определенной единицей в составе Азербайджана, или армяне получат культурную автономию, о которой говорит Ильхам Алиев и которая не подразумевает никаких территориальных прав для меньшинства.

Это будет означать положение, схожее с положениями армян в Турции или Иране, где в качестве религиозного меньшинства они имеют некоторую автономию — свою церковь, школы, быть может, газеты, издательства и уроки армянского языка. Но не территорию.

Это два варианта — территориальная или экстерриториальная [автономия в составе Азербайджана]. И гарантии для меньшинств — но на этом все. Это максимум того, о чем будут теперь вестись переговоры. Но не о [выборе] между независимостью или включением в состав Азербайджана.

Би-би-си: Официальный Ереван видит это иначе. Пашинян прямо сейчас призывает к признанию независимости Карабаха на международной арене.

Ж.Л.: Об этом я и говорю — менталитет не изменился. Это главная проблема нашего политического мышления, и этой проблеме не меньше 200 лет. Она не новая. Нам так нравится — нам нравятся иллюзии, мы любим думать, что справедливое решение, идеальное решение — это возможное решение.

Это наша стратегия по жизни — мечтать. Но мечтать — это не стратегия.

Би-би-си: Стратегия — мечтать. Это как?

Ж.Л.: Люди путают то, что они хотят, с тем, что им должны дать. Никто ничего не должен вам дать. Вам дается то, что можете взять. И рассчитывать на победу во всякой войне — это жить мифами, а не реальностью. Мы культивируем нежелание принять реальность, методы неприятия реальности и замены ее нашими мечтами. Мы возвели это в искусство.

Но когда я в своих статьях призываю взглянуть реальности в глаза, меня критикуют и говорят — а как же другие?

Би-би-си: Что вы имеете в виду? Когда вы критикуете взгляды и действия армянской стороны, вам отвечают: “посмотрите на Эрдогана и Алиева, что они делают”. Вы об этом?

Ж.Л.: Да. Давайте прямо обозначим: [я считаю, что] Эрдоган и Алиев — очень плохие люди. Но если это так, то тем более надо быть вдвойне осторожными. Это один из парадоксов армянской жизни. Если мы имеем дело с плохими людьми, если они хотят подвергнуть нас геноциду, то мы должны выстроить нашу стратегию так, чтобы избежать этого, не правда ли?

Но мы привыкли к тому, что давать героев и мучеников. Мы привыкли к поражению и примирению с ним. Что бы сейчас ни говорили, исторически мы привыкли к поражениям и не привыкли к победам. И даже нашу победу мы обратили в поражение. Мы погнались за мечтами и за невозможным, и мы потеряли то возможное, что могли получить.

Для просмотра этого контента вам надо включить JavaScript или использовать другой браузер

Подпись к видео,

«Уже привыкли». Как живут три села на границе войны

Би-би-си: Отказ возвращать семь районов связывают с тем, что в какой-то момент армянское общество стало называть их освобожденными, а не оккупированными. Как это произошло?

Ж.Л.: Наш взгляд на эти семь районов менялся со временем. Мы заняли их потому, что из них бомбили наши дома — и Степанакерт, и даже дома наших людей в самой Армении. Мы взяли их в оборонительных целях и сказали — когда будут гарантии безопасности, мы вернем их.

В 1992 году, когда мы взяли Лачин, Роберт Кочарян, ставший председателем государственного комитета обороны, сделал заявление, в котором обещал вернуть Лачин, как только мы получим гарантии безопасности. Он попросил меня написать текст этого заявления. Мало кто знает об этом, да и [Кочарян] вряд ли вспомнит. Многие государственные деятели настроили свою память так, чтобы она была очень короткой и их нельзя было бы призвать к ответу за слова и действия.

Так что изначально мы брали эти районы в целях обороны и были готовы обменять их на гарантии безопасности.

Затем эти районы стали предметами переговоров. А потом эта фраза зазвучала так: мы не можем вернуть их, потому что они армянские. Даже если они не были армянскими [к началу конфликта], это исторически армянские земли, и мы ни при каких обстоятельствах не должны их возвращать.

Важную роль в формировании этого взгляда играл Вазген Саркисян, премьер-министр и министр обороны [до 1999 года]. Он утверждал, что районы не следует возвращать. У него была такая логика: земля, завоеванная кровью наших солдат, не может быть отдана.

Хочу вам рассказать об одном случае. Я говорил с Вазгеном за три недели до того, как он был убит в результате покушения [в 1999 году]. И я спросил его — что он думает об этом взгляде. Сказал, что есть такое мнение, и спросил, как он к нему относится.

К тому моменту он уже некоторое время был премьер-министром, он участвовал в переговорах, и, как мне кажется, он осознал, что совершил ошибку, поддержав заговор Кочаряна против Тер-Петросяна.

И когда я его спросил об этой логике [о крови солдат], он ответил: «Кто это сказал?!»

Я ответил: «Это ты сказал».

Для просмотра этого контента вам надо включить JavaScript или использовать другой браузер

Подпись к видео,

«Не могу спать по ночам»: цена мира в Нагорном Карабахе

Би-би-си: Вы уже не были в правительстве, почему вы встречались?

Ж.Л.: Я интервьюировал его для моей книги, которую я все еще пишу. Я поговорил для нее с 27 участниками переговоров по Карабаху в 1991-1997 годах — в том числе четырьмя азербайджанцами, пятью турками, тремя иранцами, двумя россиянами, шведами, итальянцами, финнами и отчасти французами, но большинство французов отказались. У меня есть расшифровки всех интервью. Одним из моих собеседников был мой добрый друг и превосходный дипломат Владимир Казимиров [полномочный представитель президента РФ по Нагорному Карабаху и сопредседатель Минской группы ОБСЕ в 1992-1996 гг.]. Я очень его уважаю и многому у него научился.

Би-би-си: Возвращаясь к эволюции взгляда на семь районов…

Ж.Л.: Когда мы решили, что не собираемся возвращать эти районы, это превратило нас в сторонников территориальной экспансии — вместо борьбы за право армян Карабаха жить свободно и в безопасности и их право на самоопределение. Вместо этого мы стали называть эти территории исторически армянскими. Это сыграло не в нашу пользу. Многие в МИД Турции и среди политических элит стали думать, что Карабах — не про самоопределение и безопасность карабахских армян, а про мечту о Великой Армении.

Я вел переговоры с Турцией, я был главным переговорщиком c 1992 по 1997 год. Я изучал взгляды турецких дипломатов, и многие из них разделяли этот взгляд. Не все, но многие из них. Это к вопросу о том, как они воспринимали наши слова и действия относительно Карабаха. И они думали, что если это экспансия, то следующей станет Западная Армения. У нас, разумеется, не было такой военной мощи, но для них это был иррациональный страх.

Мы всегда разговаривали с самими собой. И если то, что мы говорим, исходит от патриотов и звучит патриотично, значит — мы правы. Хуже того, мы вели переговоры сами с собой. Мы не пытались понять и изучить, что Азербайджан может или не может дать. Мы просто решили, что Азербайджан не может дать нам ничего стоящего.

Переговоры — это крайне болезненная ежедневная работа, точно так же, как и независимость для небольших стран, особенно таких, как наша. Это ежедневная работа. Провозглашение независимости — лишь ее начало, начало ваших проблем, а не их конец. Ее надо ценить и оберегать на ежедневной основе в соответствии с тем, как меняется мир вокруг вас.

Би-би-си: Я предполагаю, что вы общались на эту тему с новой армянской властью.

Ж.Л.: Однажды я имел разговор с высокопоставленным представителем кабинета Пашиняна. Я спросил: «Какое вы предлагаете решение [карабахского конфликта]?» Ответ был: «Здесь нечего решать». На тот момент уже не было переговоров и не предлагалось никакого решения.

Я спросил его: почему вы так решили? Садились ли вы с Алиевым и обсуждали все возможные варианты? Вы этого не сделали. Я делал это, в какой-то мере, и я видел возможные варианты, но это не имеет значения. Ваша обязанность — сделать все возможное, прежде чем заявить, что нет решения и с Азербайджаном обсуждать нечего. Это не просто отсутствие государственного мышления. Это переговоры с самими собой.

Би-би-си: Когда журналисты спрашивают Пашиняна о его жестких высказываниях, он указывает на не менее жесткие высказывания лидеров Азербайджана и Турции.

Ж.Л.: Важно подчеркнуть — мне не нравится позиция Азербайджана и Турции. Но дело не в том, что мне нравится. Двадцать лет назад здесь, в Бостоне, я выступил с речью и сказал, что если мы не пойдем на компромисс, то это приведет к катастрофе. Когда я закончил и слушатели могли задать вопросы, один господин поднялся и сказал: «Сэр, это так важно, но так угнетает». Я ответил: «Разве я представился артистом? Ступайте домой и смотрите телевизор, если хотите развлечений. Не ходите на мои лекции. Моя работа — не развлекать вас и не внушать оптимизм. У меня нет хороших новостей для вас.»

Мы даем народу неверную информацию, ошибочный анализ и предлагаем нереальные сценарии как возможные решения. Мы подталкиваем их к национализму вместо государственности. А потом мы говорим: мир не будет принят. Но кто в ответе за это?

Би-би-си: Армянские дипломаты укажут на Алиева и его заявления о том, что армяне — это пришлый народ, а Ереван — азербайджанский город. Азербайджанские — на заявления Пашиняна о том, что Карабах — Армения и точка.

Ж.Л.: Вскоре после того, как Ильхам Алиев только стал президентом, у нас с ним был очень серьезный разговор. Я уже не был во власти и преподавал в университете. Я видел его до этого лишь однажды, когда он выступал с речью в Гарвардском университете, и составил не лучшее мнение о нем — мне он показался поверхностным и не очень умным. Его выступление было больше похоже на туристический путеводитель по Азербайджану, чем на серьезную дискуссию.

Однако затем он пригласил меня в Баку, и мы проговорили больше трех часов. Он знал мельчайшие детали и задавал правильные вопросы. И он отвечал честно. И мне показалось, что он очень умный малый. Мы говорили один на один, без переводчика, на английском.

Би-би-си: За все, что вы сейчас наговорили, вас назовут предателем нации. Вас это не смущает?

Ж.Л.: Когда это говорят безответственные люди — это знак почета… Меня это не беспокоит.

Би-би-си: К слову об ответственности. Когда вы говорите о проблемах менталитета — это как бы снимает ответственность с Пашиняна. Но именно он руководил Арменией последние два с половиной года.

Ж.Л.: Ответственность распределена во времени. Ответственность Пашиняна больше, потому что он свел уже существовавший образ мыслей к трем-четырем простым утверждениям: Азербайджан не может дать нам ничего приемлемого, статус Карабаха может решить война, переговоры вести не о чем, а демократия принесет нам поддержку Запада.

Но если бы это мышление не существовало до него, он бы не стал раскручивать его. Естественно, он в ответе за ряд ошибочных решений. Если вы вспомните, оппозиция с самого начала обвиняла его в двух вещах — в антироссийских взглядах и в планах сдать Карабах. Пытался ли он заверить, что не собирается сдавать земли? Хотел, чтобы его приняли в Карабахе? Я не знаю. Но он делал жесткие заявления.

Есть и другие вещи. Одна из них — что случилось в Душанбе на встрече с Алиевым. Казалось, что режим прекращения огня наконец соблюдается, была установлена прямая линия связи [между министерствами обороны]. Эта встреча очень важная с точки зрения того, как Алиев воспринимал Пашиняна. Он не доверял Кочаряну — его отец завещал ему не доверять Кочаряну. На Пашиняна у него были надежды — не знаю, оправданы они были или нет.

И когда Пашинян попросил его соблюдать режим прекращения огня, тот согласился. Я не знаю деталей их разговора, но я знаю, что это был некий обмен. Вероятно, Алиев сказал что-то вроде «Хорошо, мы сделаем это, но надо обсуждать суть вопроса». И Пашинян сказал что-то в духе, «Хорошо, но дайте мне время».

Для просмотра этого контента вам надо включить JavaScript или использовать другой браузер

Подпись к видео,

В Баку — праздник, в Ереване — протесты. Первые сутки после войны в Карабахе

Би-би-си: Пашинян говорит совсем другое — по его словам, это Алиев просил его перестать говорить об отсутствии демократии в Азербайджане.

Ж.Л.: Я знаю о содержании разговора от очень надежного источника в Азербайджане. Такой разговор имел место. И что произошло дальше? Пашинян начал говорить, что Арцах — это Армения. Он начал настаивать на возвращении Карабаха за стол переговоров — это место было потеряно еще при Кочаряне.

Если ты снова и снова ставишь условие, заведомо неприемлемое для твоего оппонента, это значит, что ты саботируешь саму идею переговоров. И дальше он начал говорить о решении, которое будет приемлемым для трех народов — не для трех правительств. Фактически он стал оскорблять Алиева.

И Алиев решил, что его обманули. Что Пашинян ввел его в заблуждение, пообещав вести переговоры по сути, но сам только выиграл время, чтобы решить вопросы внутри страны. И в то время как [глава МИД Армении] Мнацаканян обсуждал с [главой МИД Азербайджана] Мамедъяровым одно, Пашинян говорил другое. И это недоверие сыграло большую роль в том, что Алиев решил, что переговоры обречены.

Я не хочу сказать, что Алиев всегда держал свое слово. В прошлом он отказался от плана урегулирования, о котором договорились в Казани в 2011 году. И Гейдар Алиев делал так же — соглашался, а потом решал, что может добиться лучших условий. Это проблема этих переговоров — у сторон нет минимума [условий]. У Пашиняна не было минимума, и у Алиева не было минимума. И у карабахского руководства не было минимума.

Би-би-си: О ком из карабахских лидеров вы говорите?

Ж.Л.: В свое время я общался в основном с Аркадием [Гукасяном], который был министром иностранных дел, а позже стал президентом [непризнанной НКР]. Но после отставки я общался со многими другими карабахцами и людьми, которые знают положение дел в Карабахе. И это их мышление: любой вариант, при котором мы получаем меньше, чем мы хотим, слишком рискованный. И если будет война, то будет война.

Я отвечал: друг мой, но война непредсказуема, и чем дальше, тем более предсказуема она будет не в нашу пользу. И они отвечали: мы будем сражаться, и лучше мы умрем, чем согласимся на то, чего мы не хотим.

Это была логика очень многих. Многие думали, что война — это забава. Война — развлечение. Война создает героев. Война нужна, чтобы доказать наш патриотизм и наш героизм. Война — это жертва, если, конечно, вы жертвуете собой, а не сыном вашего соседа.

Катя Рускевич «Иллюзии понимания и определения»

Любое масштабное событие с глобальными и катастрофическими характеристиками приводит к игре со смыслами и поиску определений. Это нормальная защитная когнитивная реакция, нам кажется и хочется верить, что найденная дефиниция и подобранный контекст помогут понять происходящее. Находиться в потоке неопределенности эмоционально затратно и болезненно. Однако даже определение не означает понимание, а понимание не означает контроль над происходящим, так как следующее событие не обязательно является следствием предыдущего, и, возможно, смысл находится где-то на периферии. И «смысл настолько хрупок, что всегда может опрокинуться в нонсенс». Хотя лично мне всегда хотелось переписать фразу из «Логики смысла» Жиля Делёза как «опрокинуть нонсенс».


Маша Мароз. 20.20.02. 2020
Бумага, цветные карандаши
Предоставлено художницей

Контекст становится категорией этики и темой для рассуждений: «могу ли я» или «должна ли я», когда вся эта бурлящая информационная реальность давит сверху и требует обратной реакции. Но получится ли у меня, цисгендерной белой женщины, проживающей в Восточной Европе, дать корректное определение социальным волнениям в другой стране и положению мигрантов в третьей? И каковы шансы моих европейских друзей оценить особенности предвыборной кампании в Беларуси, стране, где я сейчас живу, и специфику электората ее участников, на данный момент задержанных, — специфику, полностью нивелирующую заявления сверху «о возможных социальных волнениях». Обобщенно говоря, каждый из нас находится на своих социологических полях, точнее, полянах. Конечно, совсем не факт, что это следствие настоящего момента, только сейчас разница положений ощущается более остро.

К пониманию контекста добавляется фактический опыт присутствия. Одинаковое новостное пространство, общение с друзьями и коллегами из других стран и географических поясов не компенсируют собственный реальный опыт. Да, всегда можно открыть Google Street View или почитать статистику. Но лично мне все равно было сложно представить пропускной режим, разрешения на прогулки и штрафную систему в Москве, а моим московским друзьям — кафе и бары, работающие в это же время в Минске. Физическое присутствие и рутина не передаются через конференцию в Zoom или в привычной переписке в социальных сетях. И, может быть, именно это и есть периферия, где находятся незаметные, но важные фрагменты смыслов. Иногда кажется, что с каждым днем дистанция становится все больше. К сожалению, ощущение разорванности пространства дополняется вынужденной физической депривацией. Однако время делает интересную петлю: в самом начале был панический страх, что все это надолго, сейчас возникает ощущение, что прошедшие сто дней начались буквально вчера.

Проблемы с анализом и дефинициями имеют еще одну хронологическую особенность. Присутствие здесь и сейчас, не важно, в каком статусе и географическом положении ты находишься, лишает возможности совокупного абстрагированного наблюдения. Нельзя, находясь на войне, хорошо писать про войну, считали суровые писатели прошлого. Кажется, мы все — актеры-любители, которые получили свои роли в середине спектакля по ненаписанному сценарию, и зрителей тут нет. И то, о чем ты невесело шутил вчера, сегодня становится темой дня, но новостная повестка снова схлопывается и предлагает свой, отличающийся вариант следующего действия. Возможно, через какое-то время сценарий все-таки сложится в книгу и место актера займет автор. И тогда появится еще одна возможность, правда, такая же иллюзорная, — собрать в одну большую историю многочисленные части происходящего, где самый незаметный, но обязательно самый важный фрагмент будет потерян, и, скорее всего, осознанно. Будет скрыт.

Зато прежние апробированные дефиниции выходят на поверхность и кажутся еще более родными и понятными.

Масштабные катастрофы — прекрасный фон, чтобы подчеркнуть особенности внутренней системы функционирования. В моей странной и любимой стране Беларусь (пожалуйста, пишите через «а», — не спрашивайте почему, просто пишите) существует множество хороших определений, таких как меж(между)граничье — перевод беларуского слова памежжа, — двойственность, партизанщина, метафизическая история. Это утвердившиеся дефиниции, употреблять которые стало почти плохим тоном. Межграничье — социокультурный аспект, двойственность или раздвоенность — социально-политическая особенность, партизанщина — свойство характера и манера поведения, метафизическая история — нарратив описания местности. В итоге все эти определения начинают проявляться и работать, только несколько в другой тональности. Межграничье перемешивается с метафизикой и размещает меня между разными системами и людьми: вроде бы я есть, а меня не видят. Политическая двойственность исключает репрезентацию и обратную связь — вроде бы где-то там есть власть, но ведет она себя не так, как будто тут есть мы, а так, как будто есть только она, и, может быть, поэтому нам — всем и каждому в отдельности — приходится выстраивать стратегию существования, свою и общую.
Результат получается предсказуемым — социальная активность. И когда-нибудь про 2020-й будут писать как про 1968-й. Арт-сообщество самоорганизуется и запускает кампании самоподдержки, волонтеры налаживают четкую логистику доставок по регионам и больницам, кто-то из граждан проявляет сознательность, кто-то — нет, еще неделю назад было больше чем сегодня, наверное, мы все тоже немного устали, кто-то уходит в собственный «лес» или выходит на улицы.


Маша Мароз. 20.20.04. 2020
Бумага, цветные карандаши
Предоставлено художницей

В Беларуси не было карантина, зато были карантинные меры, но это как раз общеизвестный факт. Иногда казалось, что ничего не изменилось, и весь происходивший на фоне пандемии абсурд — вроде парада Победы на 9 мая (местная коммеморативная политика — отдельный сюжет для обсуждения и пример того, как нельзя пользоваться инструментами памяти) и начала предвыборной кампании — это настолько ненормально, что почти нормально.

На самом деле хочется находить точки пересечения, где продолжается привычный мир — общий для меня, друзей и близких, без границ и разделения на страны. Сохранять тихие места, означаемое которых — настоящая, а не идеологическая стабильность, места, понятные мне и другим, существующие за пределами фактологического мира здесь и сейчас.

Минск, 8 июня 2020

Об авторе

Екатерина Рускевич занимается исследованием монументальной живописи Беларуси советского периода (1961–1990). Живет и работает в Минске.


О художнике

Маша Мароз — художница, дизайнерка, исследовательница. Преподает в Белорусской государственной академии искусств, курирует онлайн-проект Past Perfect, направленный на изучение и сохранение этнического наследия Полесья. Живет и работает в Минске.

Гипотеза о Матрице: теперь все серьезно

Человечество с древних времен стремится проникнуть в тайны мира и загадки Вселенной. Мысль о том, что мы живем в искусственной реальности, уже давно возникает у различных философов.

Еще несколько тысяч лет назад Платон в «мифе о пещере» предположил: то, что мы видим, может быть вовсе не реальным. Французский мыслитель Рене Декарт теоретизировал, что ничто, что мы чувствуем, не верно, кроме нашего сознания (в результате появилась фраза «я мыслю, значит, я существую»), а также выдвинул гипотезу, согласно которой «какой-то злокозненный гений, весьма могущественный и склонный к обману», мог заставить нас думать, что существует физический мир, в то время как на самом деле небо, воздух, земля, свет, очертания и звуки — это «ловушки, расставленные подлецом».

Согласно Иммануилу Канту, хотя некая «вещь в себе», лежащая в основе воспринимаемых нами образов, может существовать, познать ее нам не дано. Американский философ Хилари Патнэм предложил аллегорию «мозгов в контейнере». В 2003 году шведский трансгуманист Ник Бостром, вдохновившись всемирно известной трилогией «Матрица», написал статью «Живем ли мы в компьютерной симуляции?», которая вызвала в научных и не только кругах значительный резонанс.

Впрочем, до 2010 года гипотеза о Матрице, как и любая другая гипотеза о происхождении мироздания, не воспринималась научным сообществом всерьез. Ученые мужи пытались понять, что представляет собой наш мир, и объяснить его законы. Сущности бытия они отводили, как ни парадоксально, второстепенную роль.

Но примерно шесть лет назад мнение образованного человечества кардинально изменилось. Появившиеся соображения относительно устройства Вселенной поставили экзистенциальные вопросы и перед наукой. С тех пор сомнения в существовании реальности больше не воспринимаются как своего рода невинный юмор и болтология.

Но почему столь, казалось бы, фантастическая гипотеза заполучила за короткий промежуток времени множество приверженцев, в числе которых значится, к примеру, небезызвестный Илон Маск? Какими убедительными аргументами вдруг завладели сторонники Матрицы? В конце концов, должны ли мы беспокоиться по этому поводу?

Что ж, обо всем по порядку, и начнем мы — с разбора аргументов.

Физика вычислима

Испокон веков сомнения в реальности Вселенной вызывало у мыслителей прежде всего то, насколько легко взаимодействие вещей укладывается в разного рода уравнения.

Все мы еще со школьной скамьи знаем, что Вселенная отнюдь не хаотична. Она «работает» в соответствии со строгим набором константных правил, которым по мере открытия мы даем имена: например, термодинамика, гравитация, магнетизм и относительность.

Но что удивительно, при этом мы напрочь лишены возможности переписывать «правила игры» под себя. «Законы природы» всегда остаются неизменными: если бы не было Эйнштейна, или если бы его труды не дожили до наших дней, наверняка какой-то другой ученый вывел бы знаменитое уравнение E=MC2, ведь его смысл не менялся с течением времени и не изменится, несмотря ни на новые открытия, ни на технический прогресс.

В сущности, нам «дозволено» только вычислять уже существующие «принципы работы» реальности, чтобы впоследствии, изменяя входные данные, получать нужный результат.

А что именно основывается на строгом наборе правил и всегда дает нужный результат при вводе определенных входных данных? Правильно, самый обычный компьютерный алгоритм! Как полагали и продолжают полагать отдельные философы, причина, по которой физические законы строги и точны, вероятнее всего заключается в том, что они были запрограммированы.

Следовательно, когда ученые делают открытие какого-либо закона, человечеству просто становится известен еще один кусочек математического кода, на котором основана наша реальность.

Вселенная идеальна для зарождения жизни

Этот аргумент во многом созвучен с предыдущим. Сторонники Матрицы отмечают, что многие природные константы подозрительно идеально подходят для человеческого существования.

Если бы физические законы были чуточку другими, Вселенная просто не смогла бы возникнуть (по крайней мере, в нынешнем ее виде). Будь атомарные связи немножко слабее, материя попросту бы распалась. Стань гравитация на капельку сильнее — и звезды начнут коллапсировать за считанные секунды.

Да что космос, само существование жизни как таковой в высшей степени удивительно! Для ее зарождения необходимо, чтобы все было «тютелька в тютельку»: так, наша планета находится на «оптимальном» расстоянии от Солнца, гравитация сильна в меру, а образовавшаяся атмосфера состоит ровно из тех газов, которые нужны нам для дыхания. Если бы Млечный Путь сформировался чуточку иначе, жизнь на Земле, возможно, никогда бы не зародилась.

Тем не менее, для нас все сложилось удивительно благоприятным образом. Вселенная, если можно так выразиться, не слишком теплая и не слишком холодная. Она просто… правильная?

Отталкиваясь от такого рода рассуждений, люди в конце концов задались вопросом: «Почему? Почему земные условия так отлично нам подходят?».

Объяснений этому было придумано великое множество, одно фантастичней другого: от теории мультивселенной и до божественного замысла. Но одна из догадок гласит: Вселенная просто поддельная — это симуляция, запущенная другим существом. В некой лаборатории поистине вселенских масштабов каждый подходящий фактор был намеренно установлен в фиксированное состояние, дабы в искусственной Вселенной могла зародиться жизнь. А затем «бог-программист» запустил имитацию.

В философии эта позиция именуется по-разному: антропный принцип, «теория песочницы», «гипотеза зоопарка». Но суть от названия не меняется: весь наш мир — это просто модель, а мы — герои очень большой игры The Sims.

Впрочем, и этот, и предыдущий аргументы носят исключительно абстрактный характер, будучи производными фразы «Совпадение? Не думаю». Может быть, в распоряжении сторонников гипотезы симуляции имеются и куда более веские доказательства?

Вселенная, вероятно, разбита на сегменты

Возможно, для вас это будет сюрпризом, но человечество уже умеет полноценно симулировать реальность. Правда, из-за высокой степени сложности сегодня ученые в состоянии достоверно смоделировать лишь сильное ядерное взаимодействие — квантовую хромодинамику, — в масштабе фемтометров (миллионных долей нанометра). Этого недостаточно для понимания даже самых маленьких микроорганизмов, не говоря уже о планетах, звездах и галактиках.

Тем не менее, нам известно, что любая компьютерная модель (в т.ч. — модель Вселенной) подразумевает разбиение виртуальной реальности на участки, в пределах которых происходит обсчет, — и затем соединение этих участков вместе. Таким образом получается решетка, которая упорядочивает и структурирует цифровое пространство.

В 2012 году профессор Сайлас Бин из немецкого университета Бонна и его коллеги предположили: если наша Вселенная — симуляция, значит, она должна иметь некие лимиты. В частности, это могут быть ограничения, накладываемые пространственной сеткой, и будь они найдены, у людей появятся неоспоримые доказательства того, что видимый мир — это всего лишь иллюзия.

Ученые приступили к поискам. Для этого они решили смоделировать частичку Вселенной, использовав в качестве структуры материи — пространственно-временного континуума — мелкую «решетку».

В ходе эксперимента ученые установили, что существование вселенской сетки подразумевает жесткое ограничение на количество энергии, которое могут иметь космические частицы.

Удивительно, но компьютерные расчеты сошлись с реальными данными: астрономические наблюдения показывают, что энергия частиц космических лучей, прибывающих к нам от самых далеких галактик, действительно обрывается на определенном уровне, который известен физикам как предел ГЗК!

Впрочем, немецкие ученые честно признаются, что их «красная пилюля» не лишена изъянов. По словам профессора Бина, модель Вселенной можно построить и совершенно иным образом, а не только тем, который они представили. Поэтому в будущем ученые намерены собрать больше доказательств существовании сетки, наблюдая за тем, как космические частицы рассеиваются, когда они «наталкиваются» на эту пока еще чисто теоретическую решетку.

Вселенная «лагает»

В эйнштейновском парадоксе близнецов один из двух братьев-одногодок отправляется в космическое путешествие на ракете почти со скоростью света. Затем, спустя год, он возвращается на Землю и к своему удивлению обнаруживает, что его брат, который все это время оставался на планете, — уже восьмидесятилетний старик. Никто из них не ощущал, что их время идет по-разному, но на момент повторной встречи жизнь одного близнеца подходит к концу, а другому — еще жить да жить.

В объективной реальности этот мысленный эксперимент кажется невозможным. Но ученые не были бы учеными, если бы ограничились лишь абстрактными математическими расчетами.

Изменения времени были объективно изучены в реальном мире. Так, время для частиц в ускорителях действительно замедляется. Более того, в 1970-х исследователи запустили вокруг Земли атомные часы на самолете и воочию увидели, что те стали идти медленнее, чем изначально синхронизированные с ними часы на земле. Но как время, судья всех изменений, само может быть подвержено изменениям?

Одно из объяснений звучит довольно просто. Мы имеем дело с лагом — кошмаром каждого геймера.

Как мы знаем, в видеоиграх каждый цикл обработки является одним «тиком». Следовательно, когда компьютер подвисает, не успевая обрабатывать большие потоки информации, игровое время также немного замедляется.

То же самое происходит и в нашем реальном мире: с ростом скорости или рядом с массивными объектами время начинает «тормозить». Как предполагают ученые, условный «близнец на ракете» мог постареть только на год, потому что все циклы обработки его системы попросту «подвисли».

Вселенная обладает гранулированной структурой

Пространство вокруг нас мы воспринимаем как непрерывистую, цельную структуру. Но фактически оно состоит из множества отдельных ячеек пространства-времени с минимально возможной длиной, известной ученым как длина Планка.

Конечно, вы не можете увидеть эти «гранулы», даже если приложите глаз очень близко к руке. Анализ данных показывает, что зернистость пространства находится на уровне 10−48 метров или даже меньше. Чтобы вообразить себе размеры ячейки, представьте точку размером 0,1 мм, находящуюся от вас на расстоянии видимой Вселенной (около 92 миллиона световых лет).

Хотя вселенский минимум никак не влияет на нашу повседневную жизнь, квантовые физики уже столкнулись с проблемой: если попытаться понаблюдать за более мелкими объектами, они просто не будут выглядеть достаточно «четкими».

По словам ученых, эти странные особенности материи могут служить явным признаком того, что мы живем внутри симуляции — подобно тому, как при попытке рассмотреть изображение на экране с очень близкого расстояния оно распадается на отдельные пиксели. Впрочем, это очень грубая аналогия. Ученые мужи добавляют, что зернистость Вселенной может быть следствием более фундаментальных законов, определяющих пределы познаваемой реальности.

В возможном «коде» Вселенной нет ничего сверхъестественного

Если Вселенная является симуляцией, следовательно, «внутри» она должна быть невероятно сложной, верно? Тяжело представить, чтобы столь детальная симуляция основывалась лишь на строках безликих нулей и единиц.

Но, как показывает практика, в действительности создать что-то очень сложное из относительно простого набора правил вполне реально. Game of Life Джона Конвея — тому отличный пример. Эта простенькая поделка, разработанная английским математиком еще в далеком 1970 году, относится к категории так называемых моделирующих игр — игр, которые в той или иной степени имитируют процессы, происходящие в реальной жизни.

«События» Game of Life разворачиваются на клеточном поле, которое традиционно называется «Вселенная». В вашем распоряжении оказывается колония клеток с простейшими жизненными функциями, управляемая парой крайне незамысловатых правил:

  • Каждая клетка может находиться в одном из двух состояний: живом или мертвом.
  • Все клетки рождаются и погибают синхронно, в один миг – это, условно говоря, поколение.
  • в пустой (мертвой) клетке, рядом с которой ровно три живые клетки, зарождается жизнь;
  • если у живой клетки есть две или три живые «соседки», то она продолжает жить; в противном случае (если соседей меньше двух или больше трех) клетка умирает («от одиночества» или «от перенаселенности»).

Казалось бы, вся система настолько прозрачна, что не должна таить сюрпризов. Но сюрпризов там хватает – сложность и органичность эволюции точечных форм полностью превосходит все предсказания.

Возникающие в процессе игры ситуации очень похожи на реальные процессы, происходящие при зарождении, развитии и гибели живых существ. Бесхитростные на первый взгляд колонии клеток удивительным образом мутируют в более совершенные организмы, которые по мере развития приобретают способность двигаться, поглощать своих соседей и порождать себе подобных.